Эндрю Купер всегда жил по чётким правилам: успешная карьера, стабильный брак, респектабельный круг общения. Затем всё рухнуло почти одновременно. Развод оставил после себя тишину в слишком просторном доме и счета, которые некому было делить пополам. Увольнение с высокой должности в инвестиционной фирме стало последним ударом — мир, который он так тщательно выстраивал, рассыпался за несколько недель.
Паника, холодная и липкая, сначала сковала его. Потом пришло отчаяние, а за ним — странное, леденящее спокойствие. Он наблюдал за своими соседями в престижном закрытом квартале: они всё так же выезжали утром на дорогих машинах, устраивали вечеринки с кейтерингом, обсуждали свои якобы важные дела. Их жизнь, казалось, даже не дрогнула. И в этой мысли зародилась не идея, а скорее твёрдое, почти инстинктивное решение.
Он не планировал этого как «грабёж». Скорее, как восстановление справедливости, как взятие того, что мир ему задолжал. Первой стала пара хрустальных подсвечников с террасы дома напротив, которые он заметил, прогуливаясь с опущенной головой. Их продажа через сомнительного знакомого принесла сумму, покрывающую два платежа по ипотеке. Это был не просто доход. Это был прилив, острый и отрезвляющий.
Каждая следующая «операция» была тщательнее. Он изучал распорядок дня соседей, их привычки, слабые места в системах безопасности. Ювелирные украшения из небрежно закрытого сейфа в кабинете, редкая бутылка вина из погреба, наличные из ящика прикроватной тумбочки. Он брал не всё подряд, а выборочно, часто — предметы, которые, как он знал, владельцы даже не сразу заметят пропавшими.
И вот что было самым странным. Чувство стыда или страха, которых он ожидал, не приходило. Вместо этого, возвращаясь в свой пустой дом с очередной «добычей», он ловил себя на непривычном ощущении. Это была не радость, а скорее глубокая, почти циничная удовлетворённость. Смотря на вещи, принадлежавшие людям из его бывшего круга — адвокату, хирургу, наследнику состояния, — он чувствовал не зависть, а превосходство. Они всё ещё играли по старым правилам, носили маски благополучия. А он сорвал с себя эту маску и увидел истинное лицо мира — жестокое и меркантильное. Его действия были лишь ответом на его правила.
Каждая кража была тихим, личным бунтом. Она напоминала ему, что он ещё может что-то контролировать, что он не просто жертва обстоятельств. Это странным образом держало его на плаву, давая не деньги (хотя и они были важны), а нечто большее — ощущение, что он, наконец, действует, а не просто плывёт по течению к полному краху.
